А. Раппапорт

ЖАК И ЗАХА
(Женщина и архитектура в деконструкции)


Есть два события этого года, которые позволяют ставить вопрос об архитектуре, авангарде и женщине – сводить эти вопросы в один. Присуждение Притцкеровской премии Захе Хадид (врученной в Санкт-Петербургском Эримитаже) и только что случившейся в парижской больнице смерти Жака Дерриды. Ведь он - основатель деконструкционизма, а она - лидер архитектурного деконструкционизма. И вот теперь мы имеем вопрос, на который нужно отвечать и который нельзя не замечать, – вопрос о смысле архитектуры, авангарда и феминизма.
Проблема феминизма сначала ставилась, как вопрос об открытии доступа женщин к мужским занятиям – голосованию, науке, управлению, наконец, войне, хотя война –вопрос особый, и женщины все в армию не рвутся. .
Затем стали исследовать, то ли женщина во всем равна мужчине, но ли просто обделена полномочиями, то ли она действительно существо особое и общество вынуждено разделять функции мужчин и женщин, сообразуясь с этими особенностями.
Первая и очевидная особенность – деторождение, ограничивающее возможности женщин в военных и тяжелых работах.
Но следующий уровень – тип творчества и самосознания - уже тоньше и ведет к самым разным следствиям.
Деррида придавал современной философской культуре признаки фалло-лого-фоноцентризма, то есть первичности мужского пола, патриархальности, логики и присутствия в устной речи. В таком случае в письменности можно видеть скорее женское начало, буква – она (она). Плетение словес, как и всякое плетение, дело женское, письмо - вид плетения. Хотя и это уже настораживает: египетские писцы - всегда мужчины, как позднее - писатели. Лишь с 19 века началось возвращение Сафо в писательскую братию.
О женщинах-архитекторах античность умалчивает (?).
Но и истина, и наука, и архитектура – все эти следы письма - тоже женского рода, хотя само письмо, по крайней мере, в русском, – среднего рода.
Авангард же, конечно, имеет приямое отношение к военным делам. Авангард, особенно первый, был мобилизацией в армию труда. Когда Ле Корбюзье восклицал: «Оружие, пушки? – Нет жилище!», «Архитектура - или революция!», – он применял чисто женский прием заманивания в архитектуру, которая, в конечном счете, у него сама походила и на пушки и на революцию. Она выглядела, как машина, все сметающая на своем пути.
Но какова природа архитектуры в неавангардном смысле? Она женственна, поскольку соблазняет и заманивает, она отдается и тем самым обретает власть над заманившимся, власть привычки и покоя. Она обещает все то, что недостижимо тут, на улице. Она как бы воплощает в себе тот Дом, который мерещится обезумевшим от бездомности, ту красоту и покой, которой жаждет воин. Но, поглотив воина, она овладевает им.
Не мужчина ведь овладевает женщиной (это иллюзия воина - он привык воевать и на «любовном фронте»), а женщина овладевает мужчиной во имя потомства.
Такова логика рода.
Так что архитектура - женщина, и архитектор в своем творчестве оказывается существом женственным, он соблазняет, чтобы привлекать и, окутывая, овладевать.
Забота о доме, очаге изначально – дело женщин. Мужчины же, служат вне дома: на охоте, за дровами, за рыбой. Рыбалка, охота - вот его страсти, пуще неволи путешествия.
Женщина плетет сети, в которые попадает этот охотник, и украшает дом. Но тогда почему же женщин так мало в архитектуре? И почему архитектурный авангард их почти не знает? (Редкие исключения – Комарова и Хадид).
Все дело в том, что архитектура стала в истории античности почти жреческой и храмосозидательной, а храм – жилище Бога – есть не место Его уловления, а место Ему служения. Верховные боги – в основном мужи, и даже женские божества мужеподобны, а мужчина становится женщиной как слуга и жрец, он по сути дела принимается в храм как доверенное лицо божества. Бог – Он, а зодчий для Бога – слуга и служанка.
Эта двуполость архитектора усиливается в античности совмещением функций инженера как воина и как инициатора индивидуации, так как индивидуацией он снабжает род и племя в его храмах. Племя индивидуализирует себя своим Богом.
Город – женщина, Рим, Лондон – она, но в русском город – мужчина. Не значит ли это, что в России города были чем-то иным, чем на западе, не внутренним лоном для жизни, не утробой племени, а всего лишь оружием для князя? Жизнь развивалась вне города в слободах. Слобода – она, она же свобода от военного призыва, она же свобода самополагания и в будущем – самоидентификации уже внутри города.
Гендерная двусмысленность архитектуры так до сих пор и не решена, и деконструкция ее смысла – одно из основных направлений архитектурной рефлексии. Но смысл самой архитектуры оказывается теперь внутри более общей проблемы – проблемы смысла человеческой судьбы, смысла человеческого и общественного существования. Архитектура молча намекает на ответ к вопросу: зачем мы живем на этой Земле? Мы живем, – говорит она для того, чтобы наслаждаться иллюзией, поднимающей нас над самими собой. Мы живем, чтобы парить. Архитектра – средство полетов, более мощное, чем авиация и космонавтика. Она парит, не столько освобождаясь от тяжести (это иллюзия авангарда), сколько принимая ее в себя, отяжелевая. То есть бременясь ею, рождая. Она парит и летит не в пространстве, а во времени, и летит, как и роженица, – в будущее. Архитектра есть влажная утроба, рождающая чувство будущего и прошлого, то есть расширяя наше «теперь», и это расширение и есть парение во времени и та невесомость, которая рождается «недоброй тяжестью».
Архитектура теперь, как выясняется после деконструкции, есть сфера свободных смыслов как стимулов жизни. Но смысл – он вновь мужской и он сопричастен не столько утробе, сколько семени. Он, собственно, дает жизни состояться. Архитектор не столько создает утробы для жизни, сколько придает ей смысл, осеменяет жизнь, ибо смысл и есть то, что влечет архитектуру во времени жизни вперед к прокреации, точнее, что влечет человека к развитию и индивидуации, к прогрессу. То есть тут вновь срабатывает логика воина или кочевника, захват нового пространства. В наше время это уже не захват пространства, а захват времени. Смысл архитектуры оказывается продолжением жизни во времени, и потому архитектура оказывается в двусмысленном положении – и авангарда и памятника. И вот в Москве авангардисты второго поколения стали на защиту памятников архитектуры, так как сегодня памятники архитектуры в большей степени осеменяют жизнь, чем новые постройки.
Отсюда возврат к «архитекторам-бумажникам» 80-х годов как ко второму авангарду был своего рода крестовым походом детей, сомнительная операция по милитаризации инфантильного сознания. Природа этого явления – тоталитарная культура, всех превращающая в детей, существа среднего рода, бесполых, и при всей их нежности отправлявшая их на взятие далекого и неприступного города – Иерусалима.
И вот сегодня в дни скорби по ушедшему от нас Дерриде мы вынуждены возвращаться к смысловой основе нашей работы, как он учил это делать, извлекать свои игры и их род на свет божий и задумываться о своей ответственности за эти игры и их стиль.

http://www.architektor.ru/ai/2004_1/rapaport_zaha.htm